Аудиоверсия будет опубликована в ближайшее время.

Провалы AML/financial crime controls становятся системной практикой.

Расследование дел одного из наиболее уважаемых британских банков — Barclays — хотя и не завершилось ещё формально, уже дало достаточно материала, чтобы с полной определённостью судить о характере тех нравов, которые в наши дни скрываются под наружной оболочкой финансовой добропорядочности и государственного доверия. Со времени последних банковских потрясений, объявленных «исключительными» и потому, как водится, не влекущими за собой никаких личных последствий, едва ли было иное зрелище, в котором столь откровенно сочетались бы почтенная внешность, высокие слова о долге и такие приёмы обращения с чужими деньгами, которые в менее благородной среде назвали бы без обиняков тем, чем они являются.

Речь идёт не о каком-нибудь новом предприятии, возникшем вчера и исчезающем сегодня, не о спекулятивной затее без имени и традиций, а об учреждении, имя которого произносится в парламенте с тем же уважением, с каким его печатают на официальных отчётах, и которое неизменно выставляется образцом благоразумия, устойчивости и верности интересам нации. Именно это обстоятельство и придаёт всей истории особую поучительность: разоблачение касается не окраины финансового мира, а его витрины.
В середине 2025 года стало известно, что это учреждение подверглось штрафу со стороны Financial Conduct Authority на сумму в 42 млн фунтов стерлингов за систематические провалы в управлении рисками, связанными с финансовыми преступлениями и недостатками контроля за движением средств. Причина взыскания — неспособность должным образом оценить риски, прежде чем открыть счёт для фирмы WealthTek, в отношении которой банк не проверил, имела ли та право держать средства клиентов, отчего на такой счёт было внесено не менее 34 млн фунтов; параллельно банк допустил аналогичные провалы при работе с фирмой Stunt & Co, которая в период своей деятельности получила 46 ,8 млн фунтов от деятельности, связанной с расследуемыми финансовыми преступлениями.
Несмотря на эти ясные, официально подтверждённые факты, фигуры, причастные к принятию решений, позволивших такой ситуации развиться, по-прежнему появлялись на публичных слушаниях в парламентских комитетах, выступали на форумах о корпоративной ответственности и участвовали в обсуждениях будущего финансового регулирования. Если и существовало какое-либо противоречие между их словами и практикой, то оно, по-видимому, не воспринималось ими самими как достойное внимания.
Когда же, наконец, под давлением этих фактов банк был вынужден признать наличие серьёзных нарушений в собственных процессах контроля, общественности предложили привычное объяснение: имели место «сбои в процедурах», «недостатки в оценке рисков» и «изолированные случаи человеческого фактора», а не системные ошибки руководства. Персональная ответственность была сведена к минимуму, зато с особым усердием подчёркивали, что устойчивость системы в целом не пострадала и что доверие к уважаемым учреждениям должно оставаться непоколебимым.

Центральной фигурой всей этой истории является Джес Стэйли, в течение нескольких лет занимавший пост главного исполнительного руководителя Barclays и покинувший его лишь тогда, когда дальнейшее пребывание стало несовместимым даже с той мерой терпимости, которую британские финансовые нравы обычно проявляют к своим избранникам. Именно при нём и под его общим руководством сложилась та система принятия решений, которая впоследствии была представлена публике как ряд частных ошибок, не затрагивающих сути дела.
Стэйли входил в должность с репутацией опытного банкира международного масштаба, человека, призванного укрепить дисциплину и восстановить доверие. Он охотно говорил о необходимости строгого надзора, о вреде беспечности и о том, что банк не может позволить себе роскошь небрежного отношения к рискам. Эти речи, произносимые на собраниях акционеров и в парламентских слушаниях, звучали тем убедительнее, что сопровождались ссылками на его многолетний опыт и личную преданность принципам честного банковского дела.
Между тем именно в этот период Barclays допускал такие способы ведения операций, которые впоследствии обошлись банку в десятки миллионов фунтов стерлингов прямых взысканий со стороны надзорных органов. Провалы в проверке клиентов, недостаточный контроль за движением средств и готовность принимать объяснения вместо фактов стали не случайным отклонением, а устойчивой практикой. В результате на счетах, открытых при участии банка, аккумулировались суммы в десятки миллионов фунтов, происхождение и законность которых либо не проверялись вовсе, либо проверялись настолько формально, что сама проверка теряла всякий смысл, так как сводилась к формальному выполнению процедур без анализа источника средств, экономического смысла операций и реального контроля транзакционных цепочек,

Когда в 2025 году Financial Conduct Authority наложило на Barclays штраф в размере 42 миллионов фунтов стерлингов за эти нарушения, общественности было предложено рассматривать случившееся как следствие несовершенства процедур, а не решений конкретных людей. Однако именно решения высшего руководства определяли, какие процедуры считать достаточными, а какие — излишне обременительными. Именно они устанавливали ту меру усердия, которая, как оказалось, была весьма снисходительной к операциям крупного масштаба. Интересным остается также и тот факт, что несмотря на предупреждения полиции и рейды по подозрению в отмывании, Barclays не корректировал риск-оценку и продолжал счёт для Stunt & Co вплоть до 2020–2021 годов, когда аккаунт был закрыт. Особенно примечательно, что в тот самый период, когда банк допускал подобные вольности в обращении с чужими средствами, его руководители, включая Стэйли, с показной строгостью высказывались о необходимости дисциплины для клиентов и контрагентов. Нарушение условий договора частным лицом или малой компанией рассматривалось как серьёзное преступление против доверия, в то время как внутри самого банка нарушение собственных же правил именовалось неудобным, но объяснимым недоразумением.
Когда же встал вопрос о личной ответственности, выяснилось, что она растворяется столь же легко, как и деньги, прошедшие через недостаточно проверенные счета. Стэйли покинул свой пост, сохранив значительную часть вознаграждений, накопленных за годы службы, и продолжал настаивать на том, что действовал добросовестно и в интересах учреждения. Формально его уход был представлен как следствие отдельного конфликта с надзорными органами, но по существу он стал удобной точкой, на которой можно было поставить запятую вместо точки.

Таков был исход дела для человека, стоявшего во главе банка в период, когда допущенные нарушения измерялись десятками миллионов фунтов. И если сравнить эту судьбу с положением тех, кто в то же самое время лишался доступа к кредиту, подвергался взысканиям за куда менее значительные суммы и выслушивал нравоучения о святости обязательств, то становится ясно, что мера строгости в финансовом мире по-прежнему определяется не размером проступка, а положением того, кто его совершает. Господин Стейли о своей деятельности: «Мы сохранили финансовую стабильность нашей организации»; «мы по-прежнему сосредоточены на сокращении затрат и продолжаем проявлять дисциплину, одновременно инвестируя в рост»; «мы сохраняем прочную позицию по капиталу с коэффициентом CET1 в 14,6%»; «я невероятно горжусь тем, как мы выстояли во время кризиса, выполнив поставленные нами приоритеты».

Роль печати и официальных разъяснений в этой истории заслуживает отдельного внимания, поскольку именно здесь обнаруживается та мера согласованности, которая позволяет подобным делам завершаться без последствий для их главных действующих лиц. После наложения штрафа и ухода Стэйли тон публикаций быстро изменился: от сдержанного удивления к успокаивающим рассуждениям о том, что система, в сущности, сработала так, как и должна была сработать. Сам факт взыскания был представлен как доказательство её здоровья, а не как свидетельство глубины допущенных нарушений.
Газеты, ещё недавно осторожно намекавшие на серьёзность происходящего, теперь подчёркивали, что речь идёт о прошлом этапе, о закрытой странице, не заслуживающей дальнейшего внимания. Подробности операций, суммы, имена и конкретные решения растворялись в общих формулировках о необходимости «извлечь уроки» и «двигаться вперёд». В этом потоке слов исчезал главный вопрос — кому именно и за счёт кого обошлись столь дорого эти уроки.
Регуляторы, выполнив формальную часть своей миссии, ограничились констатацией нарушений и аккуратно избегали выводов, выходящих за рамки процедур. Их заявления были безупречно взвешены и столь же безупречно бесплодны. Они не требовали пересмотра практик управления, не ставили под сомнение пригодность тех же самых лиц к дальнейшему участию в финансовой жизни страны и не находили оснований для более строгих мер, чем уже принятые.

В результате перед обществом возникла картина, в которой значительный ущерб, выраженный в десятках миллионов фунтов, оказался лишь неприятным эпизодом, не затрагивающим основы доверия. Тем, кто понёс косвенные потери — вкладчикам, заёмщикам, мелким предприятиям, — было предложено утешиться мыслью о том, что устойчивость банковского дела важнее частных неудобств. Их же собственные ошибки, куда менее масштабные, по-прежнему рассматривались без снисхождения.

Так завершилось дело, которое при иных обстоятельствах могло бы стать поводом для серьёзного пересмотра нравов. Оно не привело ни к очищению, ни к изменению, а лишь ещё раз подтвердило негласное правило, хорошо известное всем участникам финансовой жизни: крупные проступки тонут в объяснениях, тогда как мелкие караются без пощады. И потому в этом мире по-прежнему важно лишь одно — не оказаться среди тех, чьи ошибки слишком малы, чтобы их можно было назвать неизбежными.

Из одного из сообщений Джеса Стэйли, направленного председателю совета директоров Barclays Найджелу Хиггинсу в разгар публичных разбирательств, становится вполне ясно, каким образом он сам оценивал ту волну негодования, которую вызвали в печати разоблачения, связанные с деятельностью банка.

Дорогой Найджел,
Не будучи уверенным, где именно ты сейчас находишься и через какие каналы тебе удобнее отвечать, я решил написать напрямую. Поскольку подобные новости распространяются с поразительной быстротой, полагаю, ты уже осведомлён о том, каким тоном о нас пишут — как в крупных изданиях, так и в менее значительных, и какую долю этих нападок пресса считает нужным адресовать лично мне и, разумеется, банку.

У меня есть серьёзные основания полагать, что наиболее резкие публикации в Financial Times не возникли сами собой, а были подсказаны одним или двумя людьми, близко знакомыми с внутренними обсуждениями, при содействии внешних проверяющих. Лично я не располагаю никакой иной информацией, кроме той, что содержится в официальных отчётах и заявлениях, и их чтение почти неизбежно подводит к выводу, что ранее банк, по-видимому, не имел никаких проблем, что все прежние сигналы были результатом недоразумений и что вся нынешняя ярость прессы приберегалась лишь для того, чтобы нанести удар именно по нам.

С момента начала этой истории я не имел содержательных разговоров с большинством членов совета, а то, как были организованы последние шаги, оставляет, мягко говоря, странное впечатление.

С уважением,
Джес

Словно банк прежде не допускал никаких нарушений. Словно десятки миллионов фунтов не прошли через счета, открытые при его содействии. Словно официальные взыскания были плодом газетного воображения, а не итогом проверок. Стэйли, по-видимому, искренне воспринимает общественное возмущение как формальность, необходимую для соблюдения приличий, но не как выражение реального недоверия.
В его рассуждениях слышится та же уверенность, что и у его предшественников полуторавековой давности: возмущение существует, но не для него; обвинения произносятся, но не для того, чтобы что-либо изменить; наказание должно быть, но лишь в той мере, в какой оно не затрагивает положение тех, кто стоит достаточно высоко. «Все нарушают», — таков невысказанный вывод, и потому истинной опасностью остаётся лишь одно — оказаться тем, чьё нарушение слишком мало, чтобы его можно было прикрыть объяснениями.

Так завершилась эта история — без крушения фасадов, без падения репутаций, без подлинного возмездия. Возмущение было выражено, штрафы наложены, речи произнесены, и порядок, именуемый порядочным, сохранил своё внешнее спокойствие. Те, кто распоряжался десятками миллионов, остались в пределах допустимого, тогда как для прочих мерой вины по-прежнему служит сама их малость. В этом и заключается неписаное правило современного финансового мира: все могут грешить, но наказуем лишь тот, чьё положение не позволяет назвать грех неизбежной ошибкой.

Автор Статьи
Эдуард Беннет

Читайте другие аналитические материалы на сайте easternpost.uk и подписывайтесь на наши обновления.

Дата выпуска: 9 февраля, 2026
Издательство The “Eastern Post” Лондон-Париж, Соединённое Королевство-Франция, 2026.