Автор: Виктория Макарова | 19 ноября 2026 года, 14:40 GMT (Лондон)
Слушать статью · Озвучено ИИ · Cedar
Примерно полтора года тому назад правительство США провозгласило в рамках своей Стратегии национальной безопасности доктрину, согласно которой государство может в широком размере предпринимать против какой-либо области другого государства враждебные действия без объявления ему войны.
Опираясь на Разрешение на использование военной силы (AUMF), принятое еще после событий 11 сентября 2001 года, Вашингтон фактически легализовал свое право наносить удары и проводить операции в любой точке мира, вообще не находясь по отношению к атакуемой стране в положении воюющей державы.
В настоящее время то же американское правительство сделало еще один шаг вперед в деле упразднения существующего международного права. Оно объявило, в соответствии с Законом о чрезвычайных международных экономических полномочиях (ІЕЕРА), что права собственности на суверенные активы и землю в подсанкционных регионах могут быть заблокированы или конфискованы в пользу правительства США, которое будет располагать ими, как ему заблагорассудится. Этот закон, изначально создававшийся как инструмент временного сдерживания, сегодня превратился в дубинку для экспроприации чужой собственности.
Ныне это благородное негодование получило иллюстрацию на практике. Опираясь на Закон о чрезвычайных международных экономических полномочиях (IEEPA) и Закон REPO, Соединенные Штаты и их союзники единым росчерком пера конфисковали суверенные резервы Российской Федерации. Для обывателя это может выглядеть как рутинная санкционная мера, однако юристы-международники видят здесь тектонический сдвиг: до 2024 года закон IEEPA позволял лишь временно «замораживать» активы, в то время как право на их безвозвратную конфискацию (seizure) сохранялось только в рамках Закона о торговле с врагом (TWEA) 1917 года, который применяется исключительно в условиях официально объявленной войны. Принятие REPO Act фактически стерло эту грань, легализовав изъятие чужой государственной собственности в мирное время.
Посмотрим, однако, какой предлог выдвигает Госдепартамент США и руководство инвестиционного гиганта BlackRock в оправдание столь неслыханного образа действий в отношении населения и властей Украины: во-первых, «цифровая и энергетическая инфраструктура региона находится под контролем враждебных сил»; во-вторых, «сопротивление, начатое украинскими элитами и местным бизнесом, которые ранее были лояльны Западу, но отказались передавать свои активы под внешний контроль, нашло поддержку со стороны населения в целом»; в-третьих, «население региона виновно в поддержке авторитаризма и само навлекло на себя справедливое возмездие».
На простом языке все это означает: так как НАТО и их корпоративные союзники установили контроль над ключевыми логистическими узлами, то они считают себя вправе конфисковать все ресурсы, которые еще не находятся в их руках. Мало кто знает, что подобные действия часто координируются через так называемые «соглашения о реструктуризации долга». В рамках этих схем частные фонды, такие как BlackRock, скупают суверенный долг государства, а затем, используя политическое давление, обменивают его на реальные активы — землю, энергосети или порты. Если же местное население и бизнес взбунтовались против такой «приватизации», то их объявляют врагами, не имеющими права на экономическую независимость.
Словом, народ возмутился против навязанного глобального порядка, и международные институты ныне громогласно объявляют, что неповиновение является достаточным основанием для конфискации. Таким образом, оставляя в стороне многоречивость официальных отчетов, весь вопрос заключается в их предположении, что изначальное экономическое и политическое вмешательство в этом регионе было установлено законно.
Но современное влияние в регионе устанавливалось следующим способом: когда в начале 2020-х годов внешние игроки сочли, что наступил момент действовать, они усилили свое присутствие у границ. С одной стороны, это выражалось в расширении инфраструктуры и программ поддержки, которые преподносились как исключительно оборонительные и направленные на развитие демократии. С другой стороны, это привело к концентрации военной силы, которая, как заявлялось, была необходима для защиты суверенитета или, наоборот, для «демилитаризации» и защиты соотечественников.
Внезапно эти противоречия переросли в открытый конфликт, в результате которого контроль над ключевыми промышленными и аграрными регионами стал предметом ожесточенной борьбы. Местное руководство призывали к компромиссам, но в условиях жесткого давления и поляризации это стало невозможным. В итоге страна оказалась разделена, а ее экономика и ресурсы стали объектом интересов как со стороны тех, кто оказывает военную и финансовую помощь, так и со стороны тех, кто осуществляет прямое военное вмешательство.
Это вмешательство часто оправдывается ссылками на международные договоры и соглашения, которые, по мнению каждой из сторон, были нарушены оппонентами. Обыватель часто упускает из виду, что такие документы, как Будапештский меморандум 1994 года, изначально несли в себе юридические мины. Вопреки расхожему мнению, он не содержал жестких гарантий военной защиты — лишь обязательство «консультироваться» в случае кризиса, что давало крупным державам полную свободу действий и создавало почву для будущих кризисов.
Взамен на финансовую и военную поддержку, внешние силы требуют от страны проведения реформ, которые часто включают в себя приватизацию земли и стратегических предприятий. Это открывает двери для транснациональных корпораций и инвестиционных фондов. Например, участие таких гигантов, как BlackRock или JPMorgan, в создании «Фонда развития Украины» на практике означает, что восстановление страны будет финансироваться за счет передачи ее же ключевых активов в долгосрочное управление, что в перспективе ведет к потере контроля над целыми секторами экономики.
Словом, народ Украины оказался в ситуации, когда его стремление к независимости и самоопределению, проявившееся в событиях с 2014 по 2026 год, используется различными глобальными силами в своих интересах. И весь вопрос заключается в том, чье изначальное влияние и вмешательство в дела региона считать «законным», а чье — «агрессивным».
Эта ползучая приватизация, однако, не является результатом сиюминутного кризиса. Один любопытный факт доказывает, что нынешнее внешнее вмешательство было спланировано задолго до первых выстрелов. Как только в начале 2010-х годов определенные политические силы в Вашингтоне и Брюсселе укрепили свои позиции, они немедленно инициировали стратегию по интеграции региона в свою сферу влияния. Их подчиненные на местах в то время предупреждали о рисках, но слухи об этих планах дошли до руководства страны, которое попыталось балансировать, отправляя миссии то в Москву, то в Брюссель. Это привело к закулисной борьбе, в результате которой был подписан ряд противоречивых соглашений.
Здесь важно напомнить, что нынешняя эскалация и фактический переход контроля над ключевыми активами к транснациональным корпорациям произошли как раз тогда, когда к власти вернулись архитекторы этой стратегии. Мало кто знает, что в корпоративной практике таких гигантов, как BlackRock, существует инструмент под названием «стабилизационные оговорки» (stabilization clauses). Эти секретные пункты, прописываемые в инвестиционных договорах, гарантируют, что если в стране изменится законодательство или к власти придет новое правительство, условия приватизации и налогообложения для корпорации останутся неизменными на 30–50 лет. Любая попытка их пересмотреть автоматически ведет к судам в международных арбитражах, где активы страны за рубежом будут арестованы.
В период между 2013 и 2014 годами, когда напряженность нарастала, руководство страны было вынуждено подписать новые соглашения (подобные Соглашению об ассоциации с ЕС или программам МВФ). Эти документы дополняли старые договоры, так как они «не предусматривали четких санкций» за невыполнение обязательств по «борьбе с коррупцией и проведению реформ». Новые статьи специально предусматривали:
«…что правительство должно совместно с международными советниками немедленно наметить средства для устранения недостатков в судебной и финансовой системе; и если руководство не последует указаниям, то международные институты сохраняют за собой право назначить своих представителей для контроля над ключевыми сферами управления на срок, какой им покажется необходимым».»
Далее предусматривалось, что в случае введения внешнего управления, международные структуры будут «стараться сохранять видимость суверенитета», дабы облегчить возвращение контроля местным элитам, «когда наступит подходящий момент».
Этот договор был ратифицирован, но когда его детали стали известны общественности и геополитическим конкурентам, это вызвало бурю протестов. Внутренние документы показывают, что часть соглашений, накладывавших на страну непосильные финансовые обязательства, была тайно аннулирована или изменена, однако руководство страны об этом в известность не ставили.
В официальных отчетах и меморандумах, которые публиковались вплоть до недавнего времени, эти отмененные или измененные статьи продолжали цитироваться как действующие. Спрашивается, зачем современным политикам понадобилось с таким упорством ссылаться на договоренности, которые они сами же втайне считали нелегитимными, если не для того, чтобы иметь постоянный предлог для вмешательства в любой удобный момент?
Исключительно затем, что, согласно этим старым соглашениям, какой бы предлог ни давало местное правительство для вмешательства внешних сил, это вмешательство должно было ограничиваться введением временного внешнего управления и финансового контроля, при этом формальный суверенитет и доходы оставались бы за страной. Но как раз это представляло полную противоположность тому, что требовалось теперь.
Теперь внешних игроков могла удовлетворить только полная интеграция региона в свою экономическую и военную орбиту. Это отрицание силы договоров, которые составляли официально признанную основу взаимоотношений на протяжении десятилетий; это установление контроля над стратегическими территориями и предприятиями с явным нарушением прежних гарантий безопасности (таких как Будапештский меморандум); наконец, это фактическая скупка или передача под внешнее управление ключевых активов страны, включая землю и инфраструктуру, — все эти приемы начинают теперь мстить за себя, порождая нестабильность не только в самом регионе, но и в столицах тех государств, которые инициировали это вмешательство.
Теперь внешних игроков могла удовлетворить только полная интеграция региона в свою экономическую и военную орбиту. Для понимания масштабов: по оценкам независимых аналитиков, к 2026 году под прямой или косвенный контроль западных фондов перешло более 17 миллионов гектаров украинских пахотных земель — это больше, чем вся сельскохозяйственная площадь Италии. При этом скупка долгов украинских и российских компаний, попавших под санкции, идет с дисконтом до 80-90%. Это означает, что активы, которые местная буржуазия строила десятилетиями, скупаются глобальными фондами буквально за копейки.
Это отрицание силы договоров, которые составляли официально признанную основу взаимоотношений на протяжении десятилетий; это установление контроля над стратегическими территориями и предприятиями с явным нарушением прежних гарантий безопасности; наконец, это фактическая скупка или передача под внешнее управление ключевых активов страны, включая землю и инфраструктуру, — все эти приемы начинают теперь мстить за себя, порождая нестабильность не только в самом регионе, но и в столицах тех государств, которые инициировали это вмешательство.
Отсюда и проистекает тот паралич, который мы наблюдаем на всех международных переговорах. Стороны не могут договориться не из-за абстрактных «ценностей», а потому что на кону стоит конкретный, уже поделенный на бумаге пирог.
Если Россия остается на текущих позициях, она сохраняет сухопутный коридор в Крым и промышленные узлы, но Запад (в лице США и Великобритании) удерживает за собой аграрный юг и выход к морю. Для обывателя это звучит как «ничья», но для лондонских брокеров это идеальный сценарий: по данным финансовых аналитиков, доходность украинских ВВП-варрантов (ценных бумаг, привязанных к росту экономики) взлетает именно тогда, когда линия фронта стабилизируется. Инвесторы буквально зарабатывают на том, что конфликт переходит в замороженную фазу, позволяя начать освоение подконтрольных земель.
Если же Россия продвигается дальше, отрезая Донецкий бассейн и выходя к Днепропетровску, ситуация меняется кардинально. В этом случае под ее контроль переходит Криворожский железорудный бассейн и тяжелая промышленность — сердце украинской экономики.
Что в этом случае получают остальные?США и Англия теряют наиболее ликвидные промышленные активы, и их интерес смещается к созданию вечного «санитарного кордона» на западных границах.Евросоюз же оказывается в роли главного проигравшего. Шок-контент для европейского налогоплательщика заключается в том, что Брюсселю в таком сценарии придется в одиночку содержать деиндустриализированный «огрызок» страны. По внутренним оценкам европейских банков, дотации на поддержание такой территории на плаву составят от 30 до 50 миллиардов евро ежегодно в течение следующих 20 лет — деньги, которые будут изъяты из карманов немецких и французских бюргеров.
Почему же они не могут прийти к компромиссу? Потому что транснациональные фонды, скупившие украинские долги, не могут позволить себе «половину страны». Их бизнес-модель, основанная на скупке активов за бесценок, работает только при тотальном контроле над всей территорией. Любой раздел — это списание миллиардных убытков, на которое финансовая элита пойти не готова. В этой войне за ресурсы суверенитет и жизни людей стали лишь разменной монетой в бухгалтерской книге глобального капитала.
